О самостоятельности дагестанско-нахской языковой семьи (на примере генезиса одной грамматической категории) (1998)

А.Г.Магомедов
Институт языка, литературы и искусства ДНЦ РАН, Махачкала, 1998 г.

Самостоятельность дагестанско-нахских языков как языковой семьи демонстрируется на данных истории ка­тегории грамматических классов (ГК)  наиболее характерной типологически и общностной генетически особенности грамматического строя этих языков. Эти данные представляют последовательный процесс стано­вления ГК в период от времени зарождения в состоянии дагестанско-нахского языкового единства до совре­менного многообразия организаций и образуемых ими систем в дагестанско-нахских языках. История станов­ления категории ГК соотносима с основанным на данных археологии представлением о целостности и самостоятельности этнокультурного и культурно-исторического развития Северо-Восточного Кавказа с глу­бокой древности — с эпохи мезолита.


Проблема взаимоотношения групп кавказских языков и носителей языков этих групп, как и отношение их к семействам старого света, не получила до сих пор однозначного решения.

Внутригрупповое родство языков картвельских (южно-кавказских), абхазско-адыгских (западно-кавказс­ких), дагестанско-нахских (восточно-кавказских), которые точнее было бы называть северо-восточно-кавказски­ми, признается всеми исследователями. В вопросе же о межгрупповом их родстве у них нет единства. Одни считают, что кавказские языки представляют языковую семью и дело только за конкретизацией генеалогическо­го родства ее членов. Другие, основываясь на том, что межгрупповое родство картвельских, абхазско-адыгских и дагестанско-нахских языков научно не доказано и поиски в этом направлении за достаточно продолжительную историю их изучения сколько-нибудь ощутимых результатов не принесли [1], а общекавказские структурные и материальные параллелизмы получают истолкование в рамках типологических и ареальных взаимоотношений этих языков, считают объявление о генеалогическом их родстве по крайней мере преждевременным и предла­гают каждую из этих групп рассматривать как отдельную языковую семью и сравнительный анализ и реконст­рукцию праязыковых состояний проводить при строгом соблюдении принципа их автономности [2]. Обе пози­ции исследователей о межгрупповых отношениях кавказских языков имели до последнего времени право на равное существование, поскольку не подтвержденные научным обоснованием являлись фактически гипотеза­ми.

Объединение кавказских языков в отдельные группы основывалось на очевидности их близкого родства, в то время как объявление об их межгрупповом родстве основывалось: а) на факте существования в этих языках структурных и материальных параллелизмов; б) на представлениях о существовании на Кавказе единой археологической культуры эпохи ранней бронзы, отражавшей и его языковое единство; в) на представлениях о миграционной природе многоязычия и этнического многообразия [3].

Структурные и материальные параллелизмы в картвельских, абхазско-адыгских и дагестанско-нахских язы­ках, получающие свое истолкование в рамках типологических и ареальных взаимоотношений, не пополни­лись другими доказательствами межгруппового их родства. Что же до представлений о существовании на Кавказе единой археологической культуры эпохи ранней бронзы, отражавшей и его языковое единство, и о миграционной природе многоязычия и этнического многообразия, то по результатам археологических исследований последних десятилетий1[4] отсчет времени непрерывной истории народов Северо-Восточного следует вести с VIII тыс. до н.э. — со времени расселения в его горной зоне в период мангишлакской регрессии Каспия (VIII—VII тыс. до н.э.) племен с присваивающим укладом хозяйства и культурой, близкой к южно-прикаспийскому мезолиту. Эта зона ими обживалась на протяжении почти двух тысяч лет. На рубеже VII—УI тыс. до н.э. в среде населения этого региона, после длительной адаптации к его природным условиям, произошел переход от присваивающей формы хозяйства к производящей. Это наглядно показано на материалах одного из древнейших на Кавказе оседло-земледельческих поселений (чохского), на котором выделены три слоя: два пер­вых относятся к мезолиту и соответствуют мангишлакской регрессии Каспия (VIII-VII тыс. до н.э.), третий — к неолиту и соответствует новокаспийской трансгрессии (VI тыс. до н.э.). В среде носителей чохской культуры — высокоспециализированных собирателей пищи и охотников — произошло зарождение древнейшей на Кавказе земледельческой культуры, в развитии которой выделены три этапа.

Неолитический (конец VII-VI тыс. до н.э.) — окончательный переход к новым формам хозяйственной деятельности, основанным на земледелии и скотоводстве; формирование хозяйственно-бытового комплекса, ти­пичного для древнейших оседло-земледельческих поселений Ближнего Востока. Следствие производящего хо­зяйства и прочной оседлости — ускорение темпов роста населения и интенсивные демографические процессы.

Энеолитический (V-IV тыс. до н.э.) — дальнейшее развитие раннеземледельческой культуры Северо-Вос­точного Кавказа, освоение новых территорий, становление производств. Развитие происходит в условиях тесных связей с культурами сопредельных областей Кавказа, Передней Азии, Юго-Восточной Европы.

Раннебронзовый (конец IV-III тыс. до н.э.) — хозяйственное освоение и заселение почти всех естественно-географических зон Северо-Восточного Кавказа, расцвет (до середины III тыс. до н.э.) раннеземледельческой культуры Северо-Восточного Кавказа, представляющей собой северо-восточный локальный вариант куро-аракской культурной общности. Последовательное развитие раннеземледельческой культуры Северо-Восточного Кавказа на протяжении более трех тысяч лет в условиях сохранения культурной преемственности на всех исто­рических этапах (неолит, энеолит, ранняя бронза) нарушается во второй половине III тыс. до н.э. На заключитель­ном этапе эпохи ранней бронзы здесь происходят коренные сдвиги (культурное переоформление региона, сни­жение темпов его культурного и экономического развития, явления застоя в упадка), приведшие к распаду прежнего культурного единства региона и формированию новых археологических культур эпохи средней брон­зы, представляющих общества более низкого, по сравнению с эпохой ранней бронзы, уровня культурного в экономического развития, характеризующиеся иными традициями и направлениями связей.

Распад этнокультурного единства Северо-Восточного Кавказа происходит в период вызванного иссушением климата продолжительного экологического кризиса региона, развивающегося более тысячи лет и связан­ного с экологическими изменениями процесса передвижения степных племен и проникновения их в пределы Северо-Восточного Кавказа. Экологический и культурный спад привел к ослаблению и нарушению связей меж­ду отдельными регионами Северо-Восточного Кавказа, снижению уровня культуры их населения и постепен­ной их изоляции.

Культурное единство Северо-Восточного Кавказа восстанавливается во второй половине II тыс. до н.э. с распространением каякентско-хорочоевской культуры (последняя четверть II тыс. до н.э. — начало I тыс. до н.э.) на всей территории Северо-Восточного Кавказа; однако этническая дифференцированность его населения сохраняется, о чем свидетельствует существование у этой культуры локальных вариантов [5].

Основанные на данных археологии представления об этнокультурной и культурно-исторической целост­ности и самостоятельности Северо-Восточного Кавказа с самого начала освоения его территории племенами мезолитических собирателей и охотников, поступательном его развитии как цельной этнокультурной общно­сти с рубежа VII-VI тыс. до н.э. до последней четверти III тыс. до н.э. и сохранении им культурного своеобразия и в эпоху средней и поздней бронзы, и в эпоху начала железа, и даже в раннем средневековье служат надежной научной основой для определения направлений поисков решения вопросов природы многоязычия на Кавказе, взаимоотношений групп кавказских языков и их месте в ряду семейств старого света. Из итогов археологического исследования Северо-Восточного Кавказа принципиальное значение имеют выводы:

а) о полицентристском характере возникновения и становления на Кавказе раннеземледельческих куль­тур, восходящих к различным культурным комплексам каменного века, и обусловленности сходных явлений в этих культурах общими закономерностями развития, сходством природных условий и непосредствен­ными культурными контактами носителей, исключающими возможность их возведения к единой протокультуре или генетической связи между ними;

б) о сохранении мощным этнокультурным субстратом, сформировавшимся в горной части Северо-Восточного Кавказа с самого начала сложения здесь оседло-земледельческого уклада, своего этнокультур­ного своеобразия на всем протяжении исторически обозримого времени — от каменного века до современной этнографической действительности и преемственности между сменявшимися здесь самостоятель­ными археологическими культурами, отличными от синхронных культур смежных регионов;

в) о чохской культуре в качестве основы культуры энеолита горного Дагестана как о конкретном археологическом комплексе, а о его носителях — как предках энеолитических племен Северо-Восточного Кавказа;

г) о северо-восточно-кавказском локальном варианте куро-аракской культуры, или северо-восточно-кавказской раннеземледельческой культуре эпохи ранней бронзы, в составе обширной куро-аракской культурной общности, охватывающей территорию Центрального и Восточного Закавказья, Северо-Восточного Ирана, Восточной Анатолии и Восточного Средиземноморья (Сирия, Палестина).

Эти выводы не оставляют сомнений в ошибочности представлений о существовании на Кавказе единой археологической культуры эпохи ранней бронзы, отражавшей и его языковое единство, и о миграционной природе его многоязычия и этнического многообразия.

Основанный на данных археологии вывод об автохтонности, единстве, непрерывности и неразрывности этнокультурного развития населения Северо-Восточного Кавказа с глубокой древности находит подтверждение и в данных дагестанско-нахских языков, ареал распространения которых практически укладывается в пределы естественно-географических границ северо-восточно-кавказской этнокультурной области, а пре­делы распространения археологических культур эпохи средней бронзы и зоны вариантов каякентско-хорочоевской культуры соотносимы с регионами обитания носителей близкородственных языков, составляю­щих в дагестанско-нахских языках отдельные группы.

Комплексный, системный анализ и осмысление данных одной из грамматических категорий противо­поставления имен дагестанско-нахских языков — категории грамматических классов (ГК)2, являющейся, во всеобщему признанию, наиболее характерной типологически и общностной генетически особенностью их грамматического строя, представляет становление большого многообразия организаций имен по ГК как единый непрерывный поступательный процесс от зарождения до систем организаций морфологического выражения противопоставления имен современных дагестанско-нахских языков и демонстрирует состояние дагестанско-нахского языкового единства и последовательность его дифференциации на современные дагестанско-нахские языки.

Противопоставление имен по грамматическим классам различается как категория семасиологическая а категория морфологическая. Семасиологическое противопоставление [кто] (человек) — [что?] (все остальное) понимается одинаково носителями всех дагестанско-нахских языков. Морфологически противо­поставление имен выражается в определенной части соотнесенных в синтаксической конструкции с име­нем слов специальными показателями. Показатели эти во всех дагестанско-нахских языках одни и те же: v, j , b , r/d. Максимальное количество показателей в любом из этих языков не превышает четырех. Представлено морфологическое выражение противопоставления имен в дагестанско-нахских языках большим многооб­разием организаций и образуемых ими систем в конкретных языках. Самые сложные структуры функционирующих организаций - четырехклассные, самые простые — одноклассные. Четырехклассные, трехклассные, двухклассные организации различных типов и вторичного происхождения. Первичные организации в дагестанско-нахских языках не сохранились [6]. Надо полагать, что исходному пониманию семасиологического противопоставления [кто] — [что?] должна была соответствовать двухклассная организация его морфологического выражения, которая преобразовалась со временем в большое их многообразие в современных языках.

Соотношение содержания семасиологического и морфологического выражения противопоставления имен отражает изменения в понимании содержания противопоставления на разных этапах его становления. Бинарная оппозиция семасиологического противопоставления постоянна: изменяется понимание содержания понятий противопоставления, сами понятия сохраняются, в то время как отражение в морфологическом выражении этих изменений в силу его меньшей динамичности, обусловленной стремлением действующей системы к сохранению старого состояния, может привести к значительным усложнениям как организации противопоставления, так и системы в целом.

Изменения в языке — отражение объективной действительности жизни его носителей, необходимости удовлетворения их потребностей в нем как орудии выражения образных и понятийных представлений и средстве коммуникации. Поэтому данные языка в системных связях могут быть так же информативными в воссоздании истории его носителей, как и сохранившиеся остатки материальной культуры.

Семасиологическое, а тем более морфологическое выражение противопоставления имен в языке предполагает существование объективной действительности противопоставления, обладающей всеобщей значимостью, признанием и постоянством функционирования. Устойчивое постоянство отдельных элементов системы выражения противопоставления указывает на мировоззренческую его природу, являющуюся в свою очередь отражением объективной действительности социального противопоставления. Наибольшей устойчивостью в сознании обладают, как известно, элементы мировоззренческих представлений, сформировавшихся в ходе создания сообщества и его языка как отражение окружающей объективной действительности. Не вступая в противоречие с новыми представлениями, они способны даже неосознанными сохраняться бесконечно долго органически влившимися в их структуру[7].

Мировоззренческие представления тесно связаны с общественной жизнью. Факт противопоставления имен предполагает существование в сообществе отношений господства-подчинения и личностей с высоким общественным престижем, устойчивыми общественными функциями, на основе которых формируются представления о божествах. Божества — мировоззренческие представления в форме религии, свидетельство дифференцированности общества, выделившихся функций управления и определившейся роли ее носителей — вождей, жрецов.

В исходном состоянии противопоставление имен представляет бинарную оппозицию:

[кто?] — [божества](олицетворяющие всеобщие функции управления),
[что?] — [все остальное];

ей соответствует в морфологическом выражении противопоставления двухклассная организация ГК— ГКr/d:

ГКv —  названия [божества](олицетворяющие всеобщие функции управления),
ГКr/d названия [все остальное].

С возрастанием роли религии в жизни сообщества и c усилением функций управления ее представителей [кто?] распространяется на верховных служителей культов божеств (верховных жрецов), осуществляющих функции представителей божеств. При их именах используют тот же показатель (ГКv), что и при названиях божеств — выражение почтительного к ним отношения. На жриц это не распространяется, надо думать, в связи с подчиненной ролью, которую они играли в определенных культовых обрядах. Верховный жрец и вождь могли быть в одном лице и, следовательно, [кто?] — распространенным на вождей как верховных носителей функций управления:

[кто?] — [божества](олицетворяющие всеобщие функции управления),
[верховные жрецы],     (верховные носители функций управления)
[вожди],
[что?] — [все остальное],

что усложнило в морфологическом выражении противопоставления структуру содержания ГКv:

ГКv —   названия [божества](олицетворяющие всеобщие функции управления),
[верховные жрецы],       (верховные носители функций управления),
[вожди],
ГКr/— названия [все остальное].

По мере углубления социальной дифференциации в результате процесса накопления при производящем укладе хозяйства, сопровождающемся образованием привилегированной прослойки, осуществляющей функции управления посредством накопленного богатства, [кто?] как выражение почтительного отношения распространяется и на [владеющие богатством]:

[кто?] —   [божества],            (носители функций управления)  
[жрецы],  
[вожди],  
[владеющие богатством],  
[что?] —    [все остальное];  

соответственно расширяется структура содержания ГКv:

ГКv — названия   [божества],          (носители функций управления)   
[жрецы],
[вожди],
[владеющие богатством].

Соответствие бинарной оппозиции семасиологического и морфологического выражения противопоставления имен сохраняется, пока содержание [кто?] расширяется за счет распространения его на обладающих функциями управления. Это всегда мужчины. Нарушается это соответствие с распространением [кто?] на женщин, занимающих привилегированное положение в сообществе. Распространение [кто?] на них не отражается в морфологическом выражении использованием при их названиях показателя ГКv. Этого не допускает действующая система, стремящаяся к сохранению старого состояния, при котором использование показателя ГКv связано с названием (носители функций управления). Соответствие семасиологического и морфологического противопоставления имен оказывается нарушенным: в двухклассной организации ГК— ГКr/d имена [кто?] представлены в обоих ГК.

Семасиологическое противопоставление:

[кто?] —   [божества],            (носители функций управления)  
[жрецы],  
[вожди],  
[владеющие богатством],  
[женщины, занимающие привилегированное положение]; 
[что?] —    [все остальное].  

Морфологическое противопоставление — двухклассная организация ГКv — ГКr/d:

ГКv — названия   [божества],          (носители функций управления)   
[жрецы],
[вожди],
[владеющие богатством],
ГКr/d — названия  [женщины, занимающие привилегированное положение в сообществе] [кто?],
[все остальное] [что?].

Такое положение сохраняется до тех пор, пока под [кто?] не стали понимать [человек (в социальной иерар­хии)] — свидетельство достижения сообществом соответствующего уровня в социальном и культурном раз­витии.

Понимание под [кто?] [человек (в социальной иерархии)] при ограничении действующей системой использования показателя ГКv предполагает необходимость введения в двухклассную систему морфологичес­кого выражения противопоставления имен показателя названий [человек (в социальной иерархии)]. Это показатель ГКb. Следовало ожидать, что показатель ГКb будет использован при всех именах [кто?] и таким обра­зом восстановится утраченное соответствие семасиологического и морфологического выражения противопоставления имен. Но показатель названий [человек (в социальной иерархии)] был использован сначала при названиях [женщины, занимающие привилегированное положение[кто?] из ГКr/d, а затем и при названиях животных и объектов неживой природы [что?]. Если первое объясняется противлением действующей систе­мы использованию показателя названий (носители функций управления) не только при других названиях, но и использованию при названиях (носители функций управления) показателей других названий, то использование показателя названий [человек (в социальной иерархии)] [кто?] при названиях животных и объектов неживой природы [что?] может быть объяснено только выражением почтительного отношения и, следова­тельно, речь может идти о названиях культовых животных и культовых объектов неживой природы [что?], что указывает на возврат в мировоззренческих представлениях (или в обрядовой их стороне) к культам предрелигии — свидетельство пережитого носителями языка длительного кризиса и значительного, по сравнению с предшествовавшим состоянием, снижения уровня культуры.

Семасиологическое противопоставление:

[кто?] —   [божества],            (носители функций управления)  
[жрецы],  
[вожди],  
[владеющие богатством],  
[женщины, занимающие привилегированное положение]; 
[что?] —    [все остальное].  

Морфологическое противопоставление  трехклассная организация ГК— ГК— ГКr/d:

ГКv — названия   [божества],        названия (носители функций управления)   
[жрецы],
[вожди],
[владеющие богатством];
ГКb — названия  [женщины, занимающие привилегированное положение] [кто?],
[культовые живые существа],
[культовые объекты неживой природы] [что?];
ГКr/— названия                     [все остальное] [что?].

Дальнейшее углубление этого процесса выразилось в восприятии [кто?] в противопоставлении [кто?] — [что?] как [человек (биологический вид)], а названий мужчин [кто?] и названий женщин [кто?] в разных ГК морфологической системы как противопоставленных по признаку пола.

Осмыслением под [кто?][человек (биологический вид)] и образованием трехклассной организации мор­фологического выражения противопоставления имен завершается развитие грамматической категории про­тивопоставления имен как единой цельной системы в истории всех дагестанско-нахских языков, относящееся к периоду функционирования этой категории в дагестанско-нахском языковом единстве (или дагестанско-нахском праязыке). Дальнейшие изменения в ней протекают по-разному на южной и северной территориях распространения дагестанско-нахского этнокультурного единства, представляющих к этому времени, по дан­ным категории ГК имен, две территориальные разновидности его языка. В первой — понимание противопос­тавления названий мужчин и названий женщин в разных ГК как основанное на половой принадлежности не отражается на структуре морфологической системы противопоставления. Из этого следует, что процесс сни­жения культурного уровня населения здесь либо не носит критический характер, либо уже прекратился. Орга­низация морфологического выражения противопоставления имен по ГК осталась трехклассной: ГКv — ГКb — ГКr/d, но с более широким содержанием ГКv и ГКb. К этой организации восходят функционирующие органи­зации в лакском, даргинском и языках лезгинской группы. Во второй — в систему средств морфологического выражения противопоставления имен введен показатель для названий женщин (ГКj), что свидетельствует об углублении процесса снижения уровня культуры населения. Структура организации морфологического выра­жения противопоставления имен по ГК усложняется в четырехклассную: ГКv — ГКj — ГКb — ГКr/d, имена [кто?] — [человек (биологический вид)] в которой понимаются противопоставлением названий мужчин и названий женщин, что послужило основанием для использования показателя ГКv при всех названиях человека мужского пола, а показателя ГКj — при всех названиях человека женского пола. Во второй территориальной разновидности дагестанско-нахского языкового единства обозначаются две подразновидности. В одной из них показатель ГКj использован при названиях [женщины] и в единственном и во множественном числе. От этой организации ведут свое начало системы морфологического выражения противопоставления имен по ГК в андийском языке. В другой подразновидности показатель для названий женщин использован только в един­ственном числе, во множественном числе он использован для названий [что?] из ГКb трехклассной организа­ции ГКv — ГКb — ГКr/d — попытка, во-первых, уйти в морфологическом выражении противопоставления имен от оппозиции названия (мужчины) [кто?] — названия [женщин] [кто?], во-вторых, сохранить в системе средств морфологического выражения противопоставления имен показатель ГК названий [человек] [кто?]. Вызвано это становлением понимания [человек в совокупности его общественных отношений] [кто?], суще­ствующего в современных дагестанско-нахских языках, — свидетельство процесса подъема культуры населе­ния региона. Морфологическое противопоставление имен получает вид системы из двух самостоятельных организаций: одна — для единственного числа (ГКv — ГКj — ГКb — ГКr/d), другая — для множественного числа (ГКv — ГКb — ГКj — ГКr/d), от которой ведут свое начало системы аваро-андо-цезских, за исключением андийского, и нахских языков. Последующие изменения в морфологическом выражении противопоставления имен обусловлены стремлением привести морфологическое противопоставление имен по ГК в соответствие с пониманием семасиологического противопоставления [кто?] — [человек в совокупности его общественных отношений], [что?] — [все остальное].

Становление систем противопоставления имен по ГК дагестанско-нахских языков предстает единым после­довательным, неразрывным процессом — от его зарождения в состоянии дагестанско-нахского языкового единства до многообразия организаций имен по ГК и образуемых ими систем в современных дагестанско-нахских языках.

Положения модели истории противопоставления имен по ГК в дагестанско-нахских языках согласуются с положениями основанного на данных археологии представления о целостности и самостоятельности этно­культурного и культурно-исторического развития Северо-Восточного Кавказа с глубокой древности, с самого начала освоения его территории племенами мезолитических собирателей и охотников. Это — объективная и системная аргументация самостоятельности дагестанско-нахской языковой семьи.

    ЛИТЕРАТУРА

    1. Гамкрелидзе Г.В. Современная диахроническая лингвистика и картвельские языки //ВЯ. 1971. №2;
Климов Г.А. Введение в кавказское языкознание. М, 1986.
    2. Гамкрелидзе Г.В. Указ соч.
    3. Крупнов Е.И. Древнейшая культура Кавказа и кавказская этническая общность (к проблеме происхождения коренных народов Кавказа) //СА. 1964. №1.
    4. Гаджиев М.Г. Северо-Восточный Кавказ как географическая и этнокультурная область //Древние культуры Северо-Восточного Кавказа. Махачкала, 1985; ; Он же. Раннеземледельческая культура Северо-Восточного Кавказа. М.: Наука, 1990; Амирханов Х.А. Чохская археологическая культура и проблема культурных ареалов раннего голоцена кругокаспийской обла­сти //Древние культуры Северо-Восточного Кавказа. Махачкала, 1985; Он же. Чохское поселение: Человек и его культура в мезолите и энеолите горного Дагестана. М., 1987.
    5. Марковин В.И. Дагестан и Горная Чечня в древности. М.: Наука, 1976.
    6. Чикобава А.С. Основные типы спряжения глаголов и их исторические взаимоотношения в иберийско-кавказских языках: Докл. на XXV Международ. конгрессе востоковедов. М.: Изд-во вост. лит., 1960; Он же. Грамматические классы имен в иберийско-кавказских языках: общие вопросы системы и истории // Ежегодник ИКЯ. V. Тбилиси, 1978.
    7. Антонова Е.В. Обряды и верования первобытных земледельцев Востока. М.: Наука, 1990.


Положения об этнокультурном и культурно-историческом единстве Северо-Восточного Кавказа с глубокой древности излагаются по работам М.Г. Гаджиева.

2 Из дагестанско-нахских языков морфологического выражения противопоставления имен по ГК не имеют лезгинский, агульский, удинский языки. Исследователи находят в них показатели ГК в застывшем виде (!?).


Вестник Дагестанского научного центра РАН. № 1. — Махачкала, 1998. — С. 81-88.