Введение

Грамматические классы признаны одной из наиболее характерных особенностей большинства иберийско-кавказских языков и квалифицированы грамматической категорией, показатели которой пронизывают всю морфологическую структуру языков, в которых они функционируют. В тех иберийско-кавказских языках, в которых грамматических классов нет, их показатели находят в застывшем виде.

Грамматические классы — одна из наиболее изученных особенностей грамматического строя языков иберийско-кавказской семьи. Описаны системы, образуемые грамматическими классами во всех языках, в которых они функционируют, средства и способы их выражения, распределение существительных по ним в единственном и множественном числе, особенности функционирования и мн. др.

О степени изученности грамматических классов в иберийско-кавказских языках и о научном интересе специалистов к теме грамматических классов может свидетельствовать даже простой перечень имен известных исследователей кавказских языков, обращавшихся к вопросам грамматических классов: П.К.Услар, А.Дирр, И.А.Джавахишвили, А.С.Чикобава, В.Т.Топуриа, А.Е.Бокарев, Ж.Дюмезиль, Л.И.Жирков, Т.Е.Гудава, Н.Ф.Яковлев, С.М.Хайдаков, Г.В.Рогава, К.В.Ломтатидзе, Н.Д.Андгуладзе, Ю.Д.Дешериев, О.И.Кахадзе, А.А.Магометов и многие другие. Практически невозможно назвать имени кого-либо из исследователей восточнокавказских языков, не касавшегося в своих исследованиях вопроса о грамматических классах.

Тема грамматических классов многоплановая, включает значительный круг вопросов, многие из которых хорошо изучены. но тем на менее интерес к проблеме грамматических классов у исследователей не угасает. Все больше привлекают внимание теоретические вопросы. Объясняется это, по всей видимости, очевидностью факта, что наблюдения и обобщения без общей теории, в лучшем случае, бесперспективны.

Общие вопросы системы в истории грамматических классов изложены главным образом в трудах выдающегося кавказоведа А.С.Чикобава [141, 142, 144, 147] и Н.Д. Андгуладзе [9,10]. Практически все исследования о грамматических классах в современных иберийско-кавказских языках основаны на теоретических положениях, разработанных в трудах А.С.Чикобава.

Общепринятое представление об организации имен по грамматическим классам, в основе которого предполагается принцип противопоставления названий человека (личности) всем остальным названиям (выражаемый и семасиологически — кто? (только человек), что? (все остальное) и отраженный в спряжении глагола и в склонении имени), реализовано практически во всех исследованиях, посвященных конкретным языкам.

Согласно этому представлению исходной предполагается двухклассная система: I — названия человека, II — все остальные названия, осложнившаяся в четырехклассную — каждый из классов исходной двухклассной системы подразделился на два класса (два класса человека, два класса вещей). Второй класс сначала выделился в названиях «вещи», а затем уже в названиях человека. Второй класс в названиях человека (названия женщины) выделился путем использования показателя второго класса названий вещей. Предполагается, что обусловлено это ухудшением социального положения женщины и могло иметь место в эпоху патриархата [147, 148, 152].
В соответствии о этим представлением различают грамматические классы как категорию семантическую и как категорию морфологическую.

«Семантическая категория человека (личности) и вещей одинаково понимается во всех иберийско-кавказских языках: вопрос кто? относится только к человеку, что? ко всему остальному, включая сюда и животных» [148, с. 3] — так называемая двухклассная система. Принято считать, что противопоставление человек (личность) (кто?) — вещь (предмет) (что?) лежит и в основе морфологической категории грамматических классов [147, с. 122; 142, с. 373-380; 152, с. 9-21; 
9, с. 4].

Принцип семасиологического противопоставления человек (личность) (кто?) — вещь (предмет) (что?) полагается сохраняющим силу и в морфологической организации имени по грамматическим классам. В языках, в которых по формальным классным показателям названия женщины не дифференцированы от названий вещи и, следовательно, названия человека только по формальным показателям в единственном числе невозможно подразделить на «класс мужчин» и «класс женщин», отдельные исследователи таких языков достигают этого одновременным учетом: формального показателя в единственном числе, соотношения формального показателя в единственном и множественном числе семантики имени [См., например, 2, с. 11; 123, с. 8, 73, 106]. Комбинированный прием определения «грамматического класса»  имени, необходимый для выделения названий женщины в таких языках в самостоятельный «класс», используется затем как общий прием установления количества «грамматических классов» в языке.

В морфологии иберийско-кавказских языков грамматические классы представлены по-разному: есть во всех нахских языках, в большинстве дагестанских языков (нет грамматических классов в лезгинском, агульском, удинском, южном диалекте табасаранского), из абхазско-адыгских языков грамматические классы в абхазском и абазинском, нет грамматических классов в картвельских языках, не было их в древнегрузинском языке [148, с. 3].

Грамматические классы в языках, в которых они функционируют, образуют четырехклассные, трехклассные и двухклассные системы. Вместе с тем, все эти системы могут сосуществовать в пределах одного языка. Система грамматических классов, представленные в нахских и дагестанских языках, — вторичные. Первичные системы не сохранены ни в одном из языков. Исследованиями по конкретным языкам показано, что трехклассные и двухклассные системы в современных восточнокавказских языках — следствие упрощения четырехклассной системы [152, с. 17-20; 153, с. 24-25;
9, с. 9].

Разнообразные системы грамматических классов, представленные в восточнокавказских языках, подразделены по фонетическому облику показателя второго грамматического класса на две группы:

Группа j Группа d//r
I грамматический класс v- v-
II грамматический класс j- d- // r-
III грамматический класс b- b-
IV грамматический класс r- // l- d- // r-

Исходной для «группы j» принята четырехклассная система андийского типа. Систему «группы d//r» полагают исходной для системы «группы j» — состав формантов «группы j» считается результатом фонетических изменений формантов «группы d//r» [9, с, 6; 152, с. 18].

По показателям же во множественном числе эти системы подразделены на три типа: нейтральный, дифференцирующий, унифицирующий. Нейтральный тип — имя во множественном числе отнесено к тому же грамматическому классу, что и в единственном. Дифференцирующий тип — имя в единственном и во множественном числе отнесено к разным грамматическим классам и количество их во множественном числе не менее двух. В дифференцирующем типе по показателям во множественном числе выделены и подтипы: первый подтип — один показатель для названий человека, другой для всех остальных названий; второй подтип — один показатель для названий мужчины, другой показатель для всех остальных названий; третий подтип — «одному из показателей единственного числа во множественном числе соответствует два показателя»; четвертый подтип — «каждому показателю единственного числа во множественном соответствует более одного показателя». Унифицирующий тип — все существительные во множественном числе отнесены к одному грамматическому классу [9, с. 5-6].

В современных нахских (как и в некоторых дагестанских) языках исследователи называют разное количество грамматических классов, хотя ни в одном из языков по формальным показателям не устанавливается их ни в единственном, ни во множественном числе более четырех (v, j, b, d) (Н.Д. Андгуладзе, А.С. Чикобава).

Грамматический класс имени все исследователи определяют по формальному префиксальному показателю в составе соотнесенного с ним вспомогательного глагола «есть, суть». Расхождение исследователей во мнении о количестве грамматических классов в том или ином языке объясняется тем, что одни определяют количество грамматических классов в языке по числу переменных показателей во вспомогательном глаголе в его сочетании с именем (максимальное количество при этом не превышает четырех), другие же —по соотношению классных показателей имени в единственном и множественном числах [147, с. 2]. «Классов» столько — сколько комбинаций могут составить показатель в единственном с показателем во множественном числе. Под грамматическим классом в этом случае подразумевают группы существительных, объединяемые по общности соотношения показателя в единственном и множественном числе. Количество таких «классов» в чеченском и ингушском литературных языках насчитывают шесть, в бацбийском восемь (Дирр А., Дешериев Ю.Д., ... ). Общее число таких «классов» доведено в нахских языках до тринадцати [123, с. 106; 124, c. 13]. Число это можно было бы увеличить за счет названий «вещи», отнесенных в чеченском к грамматическому классу (названия мужчины). Общее же число соотношений показателя имени в единственном и множественном числе ни в одном из нахских языков не превышает числом 9-ти.

Из причин, обусловивших различия во мнениях исследователей о количестве грамматических классов и принципах их установления, можно выделить две: первая — влияние схем распределения существительных по «категориям» или «грамматическим классам», предложенных соответственно П.К. Усларом и А. Дирром, в которых по соотношению показателей имени в единственном и множественном числе в нахских языках названия человека подразделены на две, а названия «вещи» — на четыре «категории» или «грамматических класса»; вторая — попытки исследователя данные организации существительных по грамматическим классам в том или ином конкретном языке представить в соответствии с полагаемым основным [9, с. 4; см. 123, с. 8, 73, 106] в именной организации в иберийско-кавказских языках принципом «человек — вещи».

«Количество грамматических классов естественно определять по показателям единственного числа. В показателях жемножественного числа требуют анализа и объяснения процессы унификации (нейтрализации) и дифференциации (бифуркации)» [152, с. 14].

Наиболее сложную картину распределения существительных по грамматическим классам являют языки с четырехклассными системами, в которых в какой-то мере представляются определенными принципы выбора классного экспонента для названий человека, что же касается названий «вещи», то все попытки исследователей установить критерии отнесения их к тому или иному грамматическому классу результатов не дали.

Остаются до сих пор неизвестными причины и последовательность процессов, приведших к осложнению полагаемой исходной двухклассной системы в четырехклассную и последующего ее упрощения в трехклассную и двухклассную, равно как и сама природа грамматических классов. Не до конца ясной и обоснованной представляется квалификация функционирующих классных экспонентов как фонетических вариантов, восходящих к показателю d.

Данные не только нахских, но и дагестанских языков показывают, что классные экспоненты в составе классных слов, выступающие как показатели организации имени по грамматическим классам, не подвержены фонетическим изменениям [См. 33, с. 15]. Согласные — классные экспоненты в составе классных слов могут претерпеть фонетические изменения (ассимиляция, полная редукция, ... ) только в том случае, когда их основная морфологическая функция ослаблена, затуманена или утрачена (преимущественно это следствие затухания грамматических классов).

В этой же связи находится и вопрос о застывших классных экспонентах в различных частях речи. Их выделение и квалификация нередко носят произвольный характер. Застывшие классные экспоненты в нахских языках находят даже в заимствованных из восточных языков словах [123, с. 112-113].

В специальной литературе нет каких-либо сведений о генезисе классных экспонентов. Имеющиеся на этот счет высказывания носят характер предположений. Так Ж. Дюмезиль [58] высказал предположение о происхождении классных показателей из древних местоименных основ, Ю. Дешериев [44, с. 145; 47, с. 188] полагает, что классные экспоненты некогда выступали как самостоятельные лексемы. По мнению Г. Климова «характерные экспоненты класса мужчин w и класса женщин j, нередко квалифицирующиеся как показатели классов несколько более поздней формации, то их соблазнительно генетически увязать с довольно распространенной в языках мира оппозицией звукотипов w и j как символов мужского и женского начал ... » [72, с. 94].

Сравнительно-сопоставительный анализ основ непроизводных глаголов (как классных, так и неклассных) в нахских языках приводит к мысли о том, что показатели грамматических классов в них возможно восходят к префиксам-показателям организации именного словаря, существовавшей до его организации по т.н. грамматическим классам. Такая постановка вопроса представляет интерес и для интерпретации целого ряда согласных, полагаемых застывшими классными экспонентами, а также анлаутных согласных в составе основ непроизводных неклассных глаголов, выступающих в той же позиции, что и классные экспоненты в основах непроизводных классных глаголов.

Из вышеизложенного следует, что генезис систем грамматических классов в нахских (равно как и в иберийско-кавказских языках, в которых они функционируют) следует признать одной из актуальных и сложных задач кавказского языкознания, успешное решение которой тесно связано с генезисом и ряда других грамматических категорий имени в этих языках. Актуальность обусловлена еще и тем, что в системе доказательств родства иберийско-кавказских языков грамматическим классам. как наиболее общей для большинства (а исторически полагаемой для всех) этих языков грамматической категории, отведено по существу центральное место. Следовательно, грамматические классы если представляют собой генетически общностную особенность грамматического строя этих языков, то общее в них должно нарастать по мере проникновения в глубь их истории (А.С. Чикобава).

Актуальность исследования обусловлена, кроме уже сказанного, и тем, что А.С. Чикобава в статье «Грамматические классы имен в иберийско-кавказских языках: общие вопросы системы и истории» [152, с. 9-21] внес существенные коррективы в представление о предполагаемой исходной двухклассной системе грамматических классов, динамике и истории становления систем грамматических классов в нахских и дагестанских языках:

«Вначале категория личности сводилась к одному грамматическому классу v-, куда относились лишь мужчины. 
Вторая грамматическая категория личности (женщина) результат реинтерпретации, она выделилась позднее» [152, с. 18]. 
«... женщина включалась в класс вещей — пережиток глубокой древности (явление врядли мыслимое в эпоху матриархата, скорее наоборот, патриархата» [152, с, 18].

«Первичная трехклассная система включала один класс личности (v-) и два класса вещей ( b-, d-). 
Из такой трехклассной системы возникла четырехклассная система нахских и некоторых дагестанских языков. 
Вторичная трехклассная система включает два класса личности (v-, j-) и один обобщенный, класс вещей (b- ). Пример: аварский и ряд других дагестанских языков: это упрощенная четырехклассная система.

Итак, динамика развития категории грамматических классов схематически может быть выражена так:

Два класса:  личность  
  II — вещь     
Три класса: I — личность  v- 
  II — вещь b- 
  III — вещь d- 
Четыре класса: личности два класса:   I — v-,  II — j-  
  вещи два класса: III — b-, IV — d- 
Три класса: два — личности:   I — v-,  II — j-
  один — вещи  b-
Два класса: один — личности (d-…) 
один — вещи (b-)

12. В соответствии с вышесказанным история становления грамматических классов в нахских и дагестанских языках представляется в следующем виде:

а) предполагаемое исходное состояние — 2 класса:
І кл. — личности (лишь полновозрастные мужчины)
ІІ кл. — вещи (все остальное)
b) 3 класса:  І кл. — личности, v- (полновозрастные мужчины)
ІІ кл. — вещи b-
ІІІ кл. — вещи d-
с) 4 класса: два класса личности   I — v
 ІІ — j
два класса вещей ІІІ — b-
ІV — d-
d) 3 класса: два класса личности   І — v-
 ІІ  j
один класс вещей ІІІ — b
e) 2 класса: І  личности d- (→ r- →  j-…)   
ІІ  вещей: b- (→w-…)» [152, c. 19-20]   

Предложенные А.С. Чикобава коррективы в существующее представление о грамматических классах должны привести, как нам представляется, к существенным изменениям в представлении об их системе и истории, а это в свою очередь к изменениям во взглядах на системы грамматических классов в конкретных языках.

Статья А.С. Чикобава «Грамматические классы имен в иберийско-кавказских языках: общие вопросы системы и истории» является, по всей вероятности, первой публикацией, открывающей новое теоретическое осмысление вопросов системы и истории грамматических классов в иберийско-кавказских языках. Для нового осмысления вопросов системы и истории грамматических классов должны были существовать серьезные основания.

Что могло послужить основанием для начала пересмотра сложившегося и практически всеми разделяемого представления об общих вопросах системы и истории грамматических классов? Ответ на вопрос, естественно, следует искать в особенностях функционирования систем грамматических классов в конкретных языках.

Давно уже стало очевидным, что существующее представление о системе и истории грамматических классов в иберийско-кавказских языках не представляет возможности удовлетворительно объяснить многие особенности систем грамматических классов в конкретных языках. В то не время растет число публикаций, посвященных грамматическим классам, но общий уровень решения как общих, так и частных вопросов их системы, истории и функционирования практически не претерпевает изменения.

Прежде всего обращает на себя внимание тот факт, что грамматические классы в конкретных языках воспринимаются и оцениваются их исследователями с позиций сложившегося представления системы и истории грамматических классов в иберийско-кавказских языках. Мы имеем дело с проекцией заданного представления о системе грамматических классов на материал конкретного языка.

В связи с этим возникает вопрос: существующее представление о системе и истории грамматических классов в иберийско-кавказских языках основано на анализе и обобщении систем грамматических классов в конкретных языках или оно привнесено извне. Если это представление основано на данных иберийско-кавказских языков и является объективным, то почему при попытке реализовать существующее представление о грамматических классах на материале конкретных языков мы сталкиваемся с целым рядом особенностей систем и их истории в конкретных языках, которые до сих пор не получили сколько-нибудь удовлетворительного объяснения, хотя известны со времен П.К. Услара. Кроме всего нам не известны до сих пор механизм и причины усложнения исходной двухклассной системы в четырехклассную и упрощения последней в трехклассную и двухклассную.

Почему стали считать, что в основе организации имени по грамматическим классам в иберийско-кавказских языках лежит принцип противопоставления человек — все остальное? Только ли на том основании, что во всех этих языках вопрос кто? может относиться только к человеку, а вопрос что? ко всему остальному? Если видеть в семасиологическом противопоставлении кто? (человек) — что? (все остальное) отражение принципа организации имени человек — все остальное и подтверждение его в спряжении глагола и склонении имени, то, во-первых, необходимо обосновать, что это явления одного уровня, а во-вторых, что содержание этих понятий в современных языках было адекватным их содержанию на различных этапах исторического развития. Это тем более, что в языках с четырехклассными системами грамматических классов названия женщины в единственном числе, как правило, не дифференцированы по формальному показателю от названий «вещи» и, следовательно, речь может идти о противопоставлении названия мужчины — все остальные названия, а не названия человека — все остальные названия. Понятия мужчина и человек не могут рассматриваться как адекватные друг другу.

Допустим, что в полагаемой исходной двухклассной системе организация имени строилась на принципе противопоставления названия человека — все остальные названия и подразделение названий человека на названия мужчины и названия женщины обусловлено ухудшением социального положения женщины, что обосновывается якобы имевшим место фактом использования показателя второго класса названий вещей для обозначения второго класса в названиях человека. Даже если допустить, что выделение второго класса в названиях человека (названия женщины) обусловлено ухудшением социального положения женщины, то чем было обусловлено, полагаемое предшествующим ему, разделение на два класса названий вещей, показатель второго класса которых якобы использован для оформления второго класса названий человека?

Если названия женщины включались в класс человека, а в результате ухудшения их социального положения стали оформляться в классе вещей, то следовательно, они перешли из класса названий человека в класс названий вещей. Почему же тогда считается, что названия человека, как и названия вещей, подразделились на два класса — названия мужчины и названия женщины (четырехклассная система — два класса названий человека, два класса названий вещей)? Логичным следовало бы считать, что в результате оформления названий женщины в одном из классов вещей, трехклассная система (1 класс названий человека — 2 класса названий вещей) сохранилась, но изменилось ее содержание (1 класс названий мужчины — 2 класса названий вещей, куда отнесены и названия женщины). Таким образом, предположение о преобразовании трехклассной системы (1 класс человека — 2 класса названий вещей) в четырехклассную (2 класса названий человек — 2 класса названий вещей) в результате разделения названий человека на два класса (класс названий мужчины, класс названий женщины) представляется неубедительным.

Если признать, что названия женщины, включавшиеся с названиями мужчины в класс названий человека, стали оформляться в классе вещей — результат ухудшения социального положения женщины в эпоху патриархата, то мы в праве предположить, что в эпоху матриархата названия женщины должны были выделяться в самостоятельный грамматический класс. Но ни в одном из восточнокавказских языков не обнаружены факты, которые могли бы свидетельствовать о том, что названия женщины оформлялись в прошлом в одном грамматическом классе с названиями мужчины или же выделялись в самостоятельный грамматический класс. Если бы названия женщины когда-либо оформлялись в том же грамматическом классе, что и названия мужчины, мы вправе были бы ожидать наличия в языке хотя бы отдельных остаточных следов.

В то же время, в современных восточнокавказских языках представлены трехклассные и двухклассные системы, признаваемые результатом упрощения четырехклассной системы, в которых существительные организованы по принципу:
1) названия мужчины — названия женщины — все остальные названия, 2) названия человека — все остальные названия,
3) названия мужчины — все остальные названия; а в ботлихском языке существительные во множественном числе организованы по принципу противопоставления названий одушевленных предметов названиям неодушевленных предметов. Принципы организации существительных в этих системах невозможно увязать ни с матриархатом, ни с патриархатом, занимавшими в истории человечества значительные периоды времени, не сопоставимые с историей того или иного языка, а грамматической категорией тем более.

Когда зародились функционирующие в восточнокавказских языках организации существительных по грамматическим классам? Если исходить из существующего представления системы и истории грамматических классов, то это могло иметь место в предшествующую патриархату эпоху, когда существовало равенство мужчин и женщин. Иначе как можно объяснить тот факт, что в полагаемой исходной двухклассной системе и названия мужчины и названия женщины оформлялись в одном грамматическом классе. Согласно существующему представлению, двухклассная система (1 класс названий человека, 1 класс названий вещей) усложнилась в трехклассную (1 класс названий человека, 2 класса названий вещей), последняя усложнилась в четырехклассную (2 класса названий человека, 2 класса названий вещей). Принято считать, что для второго класса названий человека (названия женщины) использован показатель второго класса названий вещей и обусловлено это ухудшением социального положения женщины, имевшим место предположительно в эпоху патриархата.

Если в языках с трехклассными и двухклассными системами грамматических классов, признаваемыми результатом упрощения четырехклассной, принципы распределения существительных по грамматическим классам представляются прозрачными, то в языках с четырехклассными системами (например, в нахских языках) исследователям не удалось до сих пор установить критерии отнесения названий «вещи» к тому или иному грамматическому классу. Почему в четырехклассных системах, которые следует полагать в современных восточнокавказских языках более ранними по отношению к трехклассным и двухклассным, семасиологическое противопоставление кто? (человек) — что? (все остальное), полагаемое генеральным и в морфологической организации существительных по грамматическим классам, не только не прозрачно, но даже проблематично обосновать, проявляется по мере упрощения четырехклассной системы в двухклассную. В четырехклассных системах (кроме андийского) из названий человека в самостоятельный грамматический класс выделаны только названия мужчины. Названия женщины не дифференцированы от названий «вещи». Названия «вещи» представлены тремя классами, в одном из которых оформлены и названия женщины. В трехклассных системах названия человека представлены двумя классами (I — названия мужчины, II — названия женщины), названия же «вещи» представлены одним общим классом.

В двухклассных системах существительные организованы по принципу названия человека — все остальные названия, либо названия мужчины — все остальные названия (в дидойском и гинухском языках). В то же время в аварском все существительные во множественном числе объединены в один общий класс (r). Не говорит ли все это о том, что полагаемый исходным и генеральным в именной организации принцип противопоставления человек (личность) — вещь (предмет) — поздняя реинтерпретация иного принципа, чем и объясняется его доминирующее проявление в ряде современных языков в организации имени, склонении и спряжении.

Если второй класс первоначально выделился в названиях «вещи», а затем в названиях человека, использовав показатель второго класса названий «вещи», то почему же для второго класса названий человека использован не изначальный показатель названий «вещи» d, воспринимавшийся наиболее общим показателем названий «вещи» вплоть до наших дней, а показатель нового класса названий «вещи» j? Логичнее жеожидать, что в сознании говорящих d должен был в большей степени ассоциироваться как показатель названий «вещи», нежели показатель нового класса «вещи» j . Или же оформление названий женщины в классе j не связано с использованием для них показателя второго класса названий «вещи».

Допустим, что в качестве показателя для названий женщины новому показателю класса «вещей» по каким-то причинам было отдано предпочтение. Тогда почему же названия человека (и названия мужчины и названия женщины) во множественном числе оформлены в классе b или же названая мужчины в классе b, а названия женщины в классе d? Использование во множественном числе при названиях человека показателя b объясняют деперсонализацией (А. Дирр, А.С. Чикобава), но ведь использование для второго класса названий человека показателя второго класса названий «вещи» тоже деперсонализация. Почему для каждого случая деперсонализации используются новые показатели названий «вещи», а не какой-то один из них? Может здесь дело вовсе не в деперсонализации? Кроме того, если оформление названий человека в разных грамматических классах в единственном и множественном числе можно объяснить деперсонализацией, то чем объяснить это же в отношении названий «вещи»? Тимаев А.Д., например, полагает, что «дальнейший процесс развития и осложнения системы грамматических классов в нахских языках (имеется в виду четырехклассная система — А.М.) идет за счет тенденции к дифференциации показателей единственного и множественного чисел» [125, с. 38], но обосновать этот тезис не представляется никакой возможности.

В распределении по грамматическим классам заимствованных названий «вещи» в нахских языках прослеживается строгая закономерность — заимствования из восточных языков и ранние заимствования дооктябрьского периода из русского языка оформлены, как правило, в грамматическом классе d, поздние же заимствования дооктябрьского периода из русского языка и практически все заимствования из русского языка послеоктябрьского периода оформлены в грамматическом классе j. Заимствованных названий «вещи», оформленных в грамматическом классе b, незначительное количество. Почему названия «вещи», заимствованные в нахские языки в разное время, оформлены в разных грамматических классах?

Классная отнесенность имени формально выражается только в соотнесенных с ним в составе синтаксической конструкции классных словах (глагол, прилагательное, числительное). Не во всех, а только в т.н. классных — содержащих в своем составе специальные классные показатели. Почему соотнесенные с именем в составе синтаксической конструкции слова одного и того же грамматического статуса подразделяются по отношению к формальному выражению грамматического класса на классные (содержащие в своем составе специальные переменные показатели классной отнесенности имени) и неклассные (нейтральные в отношении выражения грамматического класса имени)? При этом обращает на себя внимание практически одинаковое количественное соотношение классных и неклассных слов в языках с хорошо сохранившимися грамматическими классами (четырехклассные системы) и в языках, в которых процессы их затухания выступают явственно (трехклассные и двухклассные системы).

Нейтральность в отношении выражения грамматического класса имени вторична только для незначительного количества, неклассных глаголов, относительно жезначительного их большинства обосновать вторичный характер их нейтральности в отношении выражения грамматического класса не представляется возможным. По всей вероятности, нейтральность в отношении выражения грамматического класса для преобладающего большинства неклассных слов является изначальной, что может объясняться вторичным характером организации имени по т.н. грамматическим классам по отношению к организации, которая предшествовала ей и от которой сохранились способ и частично средства выражения.

Ряд вопросов относительно неясных или не имеющих удовлетворительного объяснения особенностей организации существительных по грамматическим классам не только в нахских, но и во всех восточнокавказских языках, может быть продолжен, но т. к. задача исследования не в постановке вопросов, а в поиске ответов на них, то прежде всего следовало получить ответ на вопрос о том, почему стали считать, что в основе организации имени по грамматическим классам в иберийско-кавказских языках лежит принцип «человек — все остальное». В непосредственной зависимости от ответа на поставленный вопрос находится и оценка существующего представления о системе и истории грамматических классов в рассматриваемых языках.

Анализ специальной литературы о грамматических классах убеждает нас в том, что представление об исходной двухклассной системе организации существительных по грамматическим классам «человек — все остальное» в иберийско-кавказских языках было основано на грамматической теории индоевропейских языков, которая начиная с античности выделяла общий род, который объединил мужской и женский роды в высший класс, логически противопоставленный среднему роду:

    мужчина  
человек     все остальное1
женщина

Семасиологическое противопоставление кто? (человек) — что? (все остальное), общее для всех современных иберийско-кавказских языков, и трехклассные системы организации существительных по грамматическим классам в некоторых дагестанских языках: 2 класса человека (I — названия мужчины, II — названия женщины), 1 класс названий «вещи» обеспечили грамматической теории рода индоевропейских языков, основанной на данных латинского и греческого языков, возможность переноса на восточнокавказские языки, переосмысления и развития ее как теории грамматических классов.

Сказанное может быть наглядно проиллюстрировано на трех работах первых исследователей кавказских языков А.Шифнера [159], П. Услара [133], А. Дирра [55], в которых впервые рассмотрены вопросы организации существительных по грамматическим классам в воcточнокавказских языках. Для А. Шифнера, П. Услара и А. Дирра это была непривычная организация имени, подобная категории рода в индоевропейских языках и в то же время отличная от него. А. Шифнер эту организацию никак не называет, П. Услар именует «категориями», А. Дирр — «грамматическими классами».

Схема А. Шифнера [159, § 82], в которой отражено соотношение показателя имени в единственном и множественном числе, свидетельствует о том, что А. Шифнер как бы проверял возможность применения грамматической теории рода индоевропейских языков к организации имени в бацбийском языке. Надо полагать, что как талантливый исследователь А.Шифнер видел несоответствие грамматической теории индоевропейских языков представленной в бацбийском языке организации имени.

Возможность применения грамматической теории индоевропейских языков к организации имени в чеченском языке при объединении его существительных по общности соотношения показателя в единственном и множественном числе у П.Услара не вызывает, по всей видимости, сомнения, во всяком случае в отношении названий человека:

I и П категории  
разумные существа:
     I мужского рода
II женского рода
   III  VI категории  все
остальные названия [133, §9-11]

А. Дирр [55, с. 91-102], как преподаватель классических языков, естественно воспринял усларовскую модель организации имени и предпринял попытку обобщения и научного осмысления накопленных к тому времени данных о грамматических классах в восточнокавказских языках, в результате чего «категории» П. Услара переименованы им в «грамматические классы» в противоположность «социальным классам», т.к. полагал, что организация имени отражает социальную организацию, а т.к. в социальной организации класс предшествует роду, то и «грамматический класс» предшествует «грамматическому роду».
А. Дирру принадлежит решающая роль в становлении существующего представления о грамматических классах в иберийско-кавказских языках.

Таким образом, представляется очевидным, что общие вопросы системы и истории грамматических классов с самого начала научного изучения иберийско-кавказских языков стали разрабатываться на основе грамматической теории индоевропейских языков.

Грамматические классы в индоевропейских языках не известны. Они наиболее характерная особенность грамматического строя большинства иберийско-кавказских языков. Это обстоятельство только говорит о проблематичности признания удачной разработки общих вопросов системы и истории грамматических классов в иберийско-кавказских языках на основе грамматической теории рода в индоевропейских языках. Тем более, что: «Индоевропейские языки (основное внимание было сосредоточено на греческом и латинском) были столь же неблагодарным материалом в качестве первого объекта изучения: к мужскому и женскому родам они прибавили средний (что скорее затруднило, чем упростило проблему), и грамматическая теория начиная с античности выделяла общий род, который объединил мужской и женский роды в высший класс, логически противопоставленный среднему роду. Потому, до тех пор пока в поле зрения оставались только эти факты, не могла быть построена грамматическая теория рода.
Чтобы сделать это, нужно было рассмотреть системы более прозрачные, к которым было бы легче найти подход»2.

Теоретические вопросы грамматических классов в иберийско-кавказских языках должны разрабатываться на основе всестороннего анализа систем грамматических классов в языках, в которых они функционируют. Важным при этом является выбор группы языков, с рассмотрения систем грамматических классов в которых будут начаты анализ и обобщение.

Здесь естественна постановка вопроса: Почему представления о системе и истории грамматических классов в иберийско-кавказских языках, долгие десятилетия разделяемые практически всеми исследователями, представились неудовлетворительными и в первую очередь применительно к нахским языкам? Дать однозначный ответ на вопрос не возможно, т.к. речь может идти о целом ряде причин различного характера.

Во-первых, в период описания и ввода в научный обиход данных восточнокавказских языков, исследователи основываются на известных общелингвистических положениях, основанных преимущественно на данных индоевропейских языков. Не последнюю роль здесь играет и тот факт, что исследователи восточнокавказских языков воспитаны со школьных лет на общелингвистических представлениях индоевропеистики, не зависимо от того, что по специальному образованию условно могут быть подразделены на: 1) получивших специальное образование в ВУЗе по иберийско-кавказским языкам и
2) специалистов по одному из индоевропейских языков, обратившихся к восточнокавказским языкам по разным причинам.

Во-вторых, предшествующий период изучения восточнокавказских языков (с середины XIX века) можно охарактеризовать как затянувшийся период накопления сведений об этих языках. Описание строя восточнокавказских языков значительно опережает обобщение и теоретическое осмысление полученных результатов. Обращает внимание, что теоретические работы в кавказоведении сосредоточены в основном вокруг проблем, поднятых в свое время еще П.К. Усларом — эргатив, эргативная конструкция предложения, связанные с ней вопросы характера глагола, грамматические классы.

Значительное отставание теоретического осмысления данных восточнокавказских языков объясняется, наряду с практическим отсутствием в этой области специалистов, занимающихся проблемами общетеоретического характера, вероятно, еще и тем, что наблюдения и выводы, полученные в восточнокавказских языках, с теоретических позиций, основанных на данных индоевропейских языков, представляют серьезные затруднения при попытке их обобщения. Это тем более, что мы имеем дело с описаниями, выполненными исследователями различного уровня профессиональной подготовки.

В-третьих, удовлетворительность или неудовлетворительность результатов наблюдений и выводов по материалам конкретных языков проявляется при их обобщении и научном осмыслении, а также при всестороннем углубленном исследовании языка в практических целях. Последнее относится к литературным языкам. В этом плане вопрос о системах грамматических классов в нахских языках не снимается с повестки дня, начиная еще с П.К. Услара, и до сих пор не получил удовлетворительного решения.

Взаимосвязь и взаимообусловленность общетеоретических и частных вопросов обуславливает необходимость построения общей теории грамматических классов, основанной на обобщении данных конкретных языков. Обобщения должны носить поступательный характер: на уровне отдельного языка — близкородственных языков — родственных языков, постепенно расширяя в определенной последовательности круг охватываемых языков и вопросов.

Построение общей теории грамматических классов в иберийско-кавказских языках предполагает на первом этапе воссоздание динамики становления систем грамматических классов на уровне подгрупп, объединяемых по принципу самоочевидного родства и отдельных языков этих подгрупп. Особую значимость имеет объективность теоретических предпосылок, которые проверяются и уточняются в процесса анализа и сопоставления отличных друг от друга систем.

Объективность обобщений и выводов, полученных на основе анализа систем грамматических классов в языках одной подгруппы, проверяется их соответствием данным систем языков других подгрупп родственных языков. Отправные общие положения естественно признать объективными, если они одинаково удовлетворительно могут объяснить особенности той или иной конкретной системы.

В условиях, когда язык не располагает письменными памятниками сколько-нибудь продолжительного периода и реконструкция всецело основывается на сравнительном анализе фактов диалектов и близкородственных языков, результативность воссоздания динамики становления систем грамматических классов в немалой степени зависит от выбора подгруппы языков, с которой реконструкция будет начата. Выбор этот должен удовлетворять ряду условий: а) родство языков, объединяемых в подгруппу, должно быть очевидным и не нуждаться в специальных доказательствах;
б) сохранность грамматических классов в языках избранной подгруппы должна быть лучше, чем в языках других подгрупп родственных языков, — одно из наиболее важных условий, т.к. в системах таких языков естественно ожидать наличие наиболее архаичных состояний и черт, имеющих важное значение в воссоздании предшествующего состояния;
в) диалектная дробность языков подгруппы (последнее обстоятельство обуславливает количество материала и фактов, привлекаемых к анализу и сравнению); г) степень изученности распределения существительных по грамматическим классам и обнаруживаемых при этом особенностей.

Результативность построения теории грамматических классов в иберийско-кавказских языках будет находиться в прямой зависимости от удачности выбора подгруппы восточнокавказских языков, с данных языков объединяемых которой будет начато воссоздание динамики становления представленных в них систем грамматических классов, и последовательности привлечения данных других подгрупп иотдельных языков.

В этой связи представляется целесообразным воссоздание динамики становления систем грамматических классов начать с систем, представленных в нахских языках, из следующих соображений:

Во-первых, родство всех трех языков нахской подгруппы является самоочевидным, а чеченский и ингушский настолько близки друг к другу, что их носители могут общаться без каких-либо затруднений. Бацбийский же отличается от чеченского и ингушского настолько, что не только взаимообщение, но даже понимание без предварительной подготовки невозможно. Кроме того, на протяжении нескольких веков носители бацбийского языка находились среди грузиноязычного населения, оторванные от носителей других нахских языков.

Во-вторых, во всех языках нахской подгруппы представлена четырехклассная система грамматических классов и, по единодушному мнению специалистов, из иберийско-кавказских языков грамматические классы лучше сохранили нахские языки (А.С Чикобава, Ю.Д. Дешериев, Г.А. Климов).

В-третьих, один из нахских языков (чеченский) представлен рядом диалектов, обнаруживающих существование различия в распределении существительных по грамматическим классам.

В-четвертых, вопросы грамматических классов, способы и средства их выражения и др. в нахских языках изучены значительно лучше, чем в языках других подгрупп восточнокавказских языков. Кроме того, что также существенно, автор долгие годы исследовал различные вопросы грамматического строя нахских языков, в их числе и вопросы функционирования грамматических классов.

В равной мере могли бы удовлетворить указанным условиям и языки аваро-андо-цезской подгруппы, в которых представлены четырехклассные, трехклассные и двухклассные системы. Предпочтение отдано нахским языкам из следующих соображений: во-первых, результаты процесса убывания грамматических классов в аваро-андо-цезских языках более существенны, чем в нахских языках; во-вторых, правомернее говорить не об одной подгруппе аваро-андо-цезских языков, а по крайней мере, о двух подгруппах — аварско-андийской и дидойской (цезской)3, в связи с чем возникает необходимость в обосновании правомерности сопоставления на одном уровне данных этих языков. Нередко встречающееся сравнение отдельно взятых фактов различных языков вне системы и установление их сопоставимости лишь на том основании, что языки эти считаются априори родственными, может дать объективные результаты только при случайных совпадениях. Так, например, возможность сравнивать факты любых из языков дагестанской подгруппы считается сама собой разумеющейся. Между тем, обосновать межподгрупповое родство дагестанских языков не менее проблематично, чем родство языков каждой из подгрупп с картвельскими или абхазско-адыгскими.

Вопросы генезиса систем грамматических классов в нахских языках самым тесным образом связаны с генезисом таковых систем в других языках. Данные только нахских языков не достаточны для их решения. Вопрос только в том, привлекать ли ксравнению и сопоставлению в предлагаемой работе данные всех языков, в которых грамматические классы функционируют, или только отдельных языков или подгрупп. Предварительный анализ систем в языках, объединяемых в лезгинскую подгруппу, даргинском, лакском показал целесообразность ограничения на первом этапе в сопоставлениях данными аваро-андо-цезских языков. Здесь более прозрачные системы. Выбор обусловлен еще и тем, что: а) из дагестанских языков ближе всех к нахским языкам, по мнению специалистов, языки аваро-андо-цезской подгруппы; б) в пяти языках этой подгруппы представлены четырехклассные системы грамматических классов, в остальных — трехклассные и двухклассные; в) по степени изученности систем грамматических классов в конкретных языках аваро-андо-цезские языки немногим уступают нахским языкам.

В связи о этим в работе, наряду в системами грамматических классов в нахских языках, рассмотрены и системы в аваро-андо-цезских языках.

К вопросам истории систем грамматических классов в языках, объединяемых в лезгинскую подгруппу, обнаруживающих много своеобразия и наибольшую подверженность процессам нейтрализации, следует обратиться после их решения в языках нахских и аваро-андо-цезских, как и в равной мере в лакском и даргинском. Многочисленные, но еще слабо изученные диалекты последнего могли бы представить ценный материал для сопоставлений. Такая последовательность может послужить всестороннему обоснованию интерпретации особенностей систем грамматических классов в восточнокавказских языках.

 Немаловажным представляется иописание систем грамматических классов с одинаковых позиций. На сегодняшний день в решении вопроса грамматических классов в нахско-дагестанских языках много не до конца ясного и даже спорного.

В решении общих вопросов теории и истории грамматических классов в восточнокавказских языках особый интерес представляют данные лакского языка, в котором, как нам представляется, правомерно говорить не об одной, а двух системах организации имени, отраженных в глаголе: трехклассной (типичной) — показатели грамматических классов выступают в виде префиксов и атипичной — показатели имени представлены в виде инфиксов. В отличие от типичной атипичная система проявляется в глаголе только в формах группы прошедшего времени, но зато одинаково в так называемых классных и неклассных глаголах.

Показатели типичной системы в единственном числе , b, d; во множественном числе b, d. Выступают всегда в виде префиксов. Фонетическим изменениям не подвержены. По этим показателям глаголы подразделяют на классные и неклассные.

Показатели атипичной системы w (// b), r. Первый из них подвержен широким фонетическим изменениям, вплоть до полной утраты.

Квалификацию показателей атипичной системы показателями грамматических классов, наряду с префиксальными показателями типичной системы, следует считать условной. Дело в том, что они: а) не укладываются в систему, представленную префиксальными показателями; б) свободно претерпевают фонетические изменения, что не характерно функционирующим классным показателям. Представляется очевидным, что по формальному выражению в глаголе мы имеем дело с двумя самостоятельными и невзаимосвязанными системами, рассматриваемыми исследователями как единая система именной организации по грамматическим классам, формально выраженная в глаголе префиксальными и инфиксалыными показателями. Инфиксальные показатели, выступающие во втором слоге форм прошедшего времени глагола, подверженные в разговорной речи широким фонетическим изменениям и не обусловленные классной отнесенностью существительного по префиксальному классному показателю, представляют собой, по всей вероятности, реликты именной организации, отличной от организации, представленной префиксальными показателями.

У исследователей лакского языка нет единства в вопросе о количестве грамматических классов в нем. Причина в различных подходах в определении количества грамматических классов [1; 54; 60, с. 28; 109; 132, с. 9-16; 135].

Предложенные А.С. Чикобава коррективы общих вопросов системы и истории грамматических классов в нахских и дагестанских языках [152, с. 9-20] должны были привести к существенным изменениям в восприятии функционирующих систем грамматических классов в конкретных языках, а это в свою очередь к изменениям в представлении их истории и динамики становления.

В предлагаемой работе, на основе сравнительно-сопоставительного анализа систем грамматических классов в 16-ти языках, объединяемых в аваро-андо-цезскую и нахскую подгруппы восточнокавказских языков, в большинстве из которых представлены четырехклассные системы, общности формальных показателей грамматических классов и общности в системах организации существительных по грамматическим классам в которых самоочевидны, и обобщения полученных результатов, предложена новая модель динамики становления систем грамматических классов в современных нахских языках. Предпринята попытка назвать конкретные причины и определить последовательность усложнения полагаемой исходной для всех этих языков двухклассной системы грамматических классов (названия мужчины — все остальные названия) в четырехклассную и последующего ее упрощения в трехклассную.

Предлагаемая модель получает свое логическое развитие применительно к языкам аваро-андо-цезской подгруппы. Она дает возможность предложить удовлетворительное объяснение целому ряду необъясненных и непонятных особенностей и фактов распределения существительных по грамматическим классам в любом из рассматриваемых языков.

Системы грамматических классов в современных нахских языках впервые рассматриваются как системы организации именного словаря, в которых последовательно реализованы различные принципы организации номинаций, зарождавшиеся в языке в ходе его исторического развития. Таковыми принципами мы полагаем: мужчина — все остальное, одушевленность - неодушевленность, разумность — неразумность, реинтерпретированный впоследствии в понятие человек (личность) - все остальное. Этим обстоятельством объясняется тот факт, что исследователям, рассматривавшим грамматические классы как самостоятельную грамматическую категорию, не удалось установить критерии отнесения названий «вещи» к тому или иному грамматическому классу в языках с четырехклассными системами.

Предлагаемое решение вопроса снимает целый ряд непонятных явлений в распределении существительных по грамматическим классам и представляет возможность обосновать динамику становления систем грамматических классов в нахских языках, а в будущем, надо надеяться, и в языках других подгрупп восточнокавказских языков.

Распределение существительных по грамматическим классам в языках с четырехклассными системами рассматривается как последовательное наслоение фактов различных принципов организации имени, осложненное факторами их взаимодействия, процессов затухания грамматических классов и факторами экстралингвистического характера. При этом следует иметь в виду и последствия таких обстоятельств как: а) неизбежное сопротивление действующей в языке организации имени любому вновь зарождающемуся принципу ее переорганизации; б) любой вновь зарождающийся принцип организации имени внедряется в существующую систему организации постепенно и не может охватить всей лексики (надо думать, что неохваченной может остаться в первую очередь часть пассивной лексики, она не может дать колебания в одну или другую сторону); в) результат взаимодействия нового принципа именной организации с существующей системой не может быть однозначным; г) последовательное развитие нового принципа организации имени, реализующегося в уже существующей системе, ограничено возможностями варьирования используемых для ее выражения формальных показателей. Все эти факторы ведут к осложнению картины распределения существительных по грамматическим классам, к затуманиванию и стиранию начальных принципов их организации.

Композиция работы определена поставленными задачами. Значительное место уделено грамматическим классам в нахских языках — системы грамматических классов, распределение существительных по грамматическим классам в единственном и множественном числах, соотношение классной отнесенности существительных в единственном и множественном числах, формальное выражение грамматического класса имени и др. В этом раздела, наряду с опубликованными в специальной литературе материалами, широко использованы полевые материалы автора, собранные в районах Чечено-Ингушской АССР. Раздел о системах грамматических классов в аваро-андо-цезских языках основан на материалах специальной литературы по этим языкам. На основе обобщений и выводов первой главы дано обоснование предлагаемой модели динамики становления систем грамматических классов в нахских языках.

Работа не содержит анализа общих и частных положений и мнений, изложенных в специальной литературе по рассматриваемой проблеме. Как правило, автор ограничивается констатацией существующего положения или мнения и указанием их автора: во-первых, обширная специальная литература по рассматриваемым вопросам является общедоступной; во-вторых, подобный анализ занял бы значительный объем и не оправдан в плане уяснения решаемой проблемы. Во введении кратко изложено отношение к ряду основных исходных положений существующего представления о грамматических классах в иберийско-кавказских языках, на котором базируются практически все исследования, посвященные грамматическим классам в восточнокавказских языках. Автор предлагает на суд специалистов свое понимание как частных, так и общих вопросов динамики становления систем грамматических классов в нахских языках.

Работа выполнена в отделе грамматических исследований Института истории, языка и литературы им. Г. Цадасы Дагестанского филиала АН СССР.

Автор выражает сердечную благодарность дирекции Института во главе с членом-корреспондентом АН СССР Г.Г.Гамзатовым за предоставленную возможность работы над темой и содействие в ходе ее выполнения, коллегам — сотрудникам отдела грамматических исследований Института ИЯЛ им. Г. Цадасы ДФАН СССР, кафедры общего и дагестанского языкознания Дагестанского государственного педагогического института, отдела вайнахских языков Чечено-Ингушского института истории, социологии и филологии, кафедры вайнахской филологии Чечено-Ингушского государственного университета им. Л.Н. Толстого, отдела горских иберийско-кавказских языков Института языкознания АН Груз. ССР за замечания и пожелания в ходе обсуждения и подготовки работы.



   1 Подробно см.: Емслев Л. О категории личности — неличности, одушевленности — неодушевленности // Принципы типологического анализа языков различного строя. — М.: Наука, 1972. — С. 114-155.
   2 Емслев Л. О категории личности — наличности, одушевленности — неодушевленности. — с. 124.
   3 Возможно и иное подразделение аваро-андо-цезских языков на подгруппы.